Публикации

Митрополит Феофан: Мое служение в том, чтобы разделять со своей паствой и беды, и радости

Дата публикации  Количество просмотров
Все публикации автора
Автор:
Беседовал Валерий Береснев
Митрополит Феофан: Мое служение в том, чтобы разделять со своей паствой и беды, и радости

В связи с исполнившимся 21 мая 2017 года 70-летием и днем тезоименитства митрополита Феофана мы начинаем публикацию цикла интервью с владыкой, в которых он рассказывает о своей судьбе, о сложных и интересных эпизодах своей жизни, о перипетиях своего служения Церкви в разных уголках мира и нашей страны.


«Комсомольцем и пионером я никогда не был…»

Владыка, расскажи­те о том, как Вы при­шли к православию. Ваше взросление при­шлось на хрущевское и брежневское время, когда Православная Церковь снова оказалась под жестким запретом.

Я вырос в семье религиозной, вера у меня была с детства. С дру­гой стороны, мое становление происходило в те годы в тех же условиях, что и у любого друго­го представителя советской мо­лодежи: школа, армия, институт... Когда я оказался в гуще советской жизни, у меня появилось чув­ство неудовлетворенности этим современным миром. «Нет, правда не здесь», — говорил я себе. Посвя­щать свою жизнь борьбе за свет­лое будущее я не хотел. Точнее, не ставил это своей главной зада­чей. Потому что человек должен жить здесь и сейчас и не заботить­ся о завтрашнем дне, как заповедо­вал Христос — довольно с каждого дня своей заботы.

Вы были комсомольцем?

Нет, никогда не был. Я вам ска­жу даже больше: я не был пио­нером. И никто из моих брать­ев не состоял в пионерии. Мой отец был категорически против этого. Нрав у него был крутой, и он так нам и говорил: «Если кто-то в пионерском галстуке до­мой придет, на этом галстуке и повешу!» Такой был у него су­ровый юмор, поэтому мы не бы­ли пионерами. В школе об этом знали и не настаивали.

Почему такое резкое неприя­тие? В Вашей семье кто-то по­страдал от советской власти?

Как верующий человек отец на дух не переносил идеологию коммунизма. При этом он не был противником государства — власть есть власть, а всякая власть от Бога, полагал он. Но коммуни­стическую идеологию считал безбожием, богоборчеством. Как гра­жданин он исполнял все свои обя­занности и не отказывался слу­жить в армии.

В связи с этим я расскажу ин­тересный эпизод из жизни от­ца. Когда в 1941 году началась Ве­ликая Отечественная война и по­следовал всеобщий призыв в ар­мию, отец тоже начал собираться. Как тогда проходили такие сбо­ры? Обычно мужчины надева­ли на себя самое старенькое и не­нужное: видавшую виды фуфайку, грязные штаны и прочее. У от­ца же хранился его единственный выходной костюм, в кото­ром он когда-то женился, и этот костюм был еще очень хорошим. Собираясь, он именно его и надел. Мать плачет, причитает, прово­жая мужа, а тут еще увидела его в парадном виде: «Андрей, ну за­чем тебе этот костюм?! Куда ж ты в нем в окопы? Сними!» А отец ни в какую, отвечает: «Что же я — в старье пойду? Я ведь иду Роди­ну защищать». Так и отправил­ся на войну. Вот вам, пожалуйста, пример того, как в одном челове­ке может уживаться неприятие коммунистической идеологии и верность Отечеству, которое на­до защищать.

В этом как раз и состоит си­ла верующих людей. Что бы кто ни говорил, но во время вой­ны Церковь, гонимая и угне­тенная, первой встала на защи­ту России. Кто выступил 22 июня 1941 года, когда советская власть и лично Иосиф Сталин еще хра­нили растерянное молчание? Митрополит Сергий (Страго- родский) — будущий Святейший Патриарх. Давайте вспомним, что он тогда сказал: «Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей го­товностью послужить Отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может». Этот при­зыв был адресован всему народу СССР — и рабочим, и крестьянам, и интеллигенции.

Но мое неприятие советской идеологии формировалось само­стоятельно, хотя и, не отри­цаю, под влиянием отца. Когда еще в молодости я стал для се­бя оценивать и пошлость жиз­ни, и слова и поступки взрослых, то решил для себя: «Нет, такое светлое будущее мне не по душе». И я начал искать что-то другое. Но при этом у меня даже мысли не возникло стать священником. Я никогда об этом не думал.

«Пускались даже на хитрости, чтобы Православие не иссякло, не вымерло»

А в Вашем роду до этого были священники?

Нет, в моем роду священни­ков прежде не было. Отец просто был верующим. Однако побывав однажды в семинарии в Троице- Сергиевой лавре, я понял: «Это мое». Так совершился перелом в моей жизни. И в какой-то мо­мент он привел к тому, что я ре­шил сжечь все мосты, связы­вавшие меня со светской жиз­нью, и поступить в семинарию. Но здесь поначалу меня ждало разочарование.

Я никогда не выглядел изгоем среди своих сверстников. Наобо­рот, я часто был заводилой: всегда очень хорошо учился, прекрас­но знал свою армейскую специ­альность — поэтому меня цени­ли как толкового парня. Однако, когда я решился идти в семина­рию, сфера духовного образова­ния находилась под колпаком у властей: при этом господствовал принцип — допускать в семинарию молодых людей, так сказать, не очень далеких. Почти юроди­вых. А перспективных туда стара­лись вовсе не допускать.

То есть на входе господство­вал селекционный отбор, направленный на то, чтобы способствовать вырождению православия и его полному вымиранию?

Да, именно такую установ­ку в 1960-е годы дал спецслуж­бам еще Никита Хрущев, поэто­му делалось все, чтобы не до­пустить таких людей. Зато в семинариях бросалось в глаза большое количество выходцев с Западной Украины. В основ­ном из сельских ее местно­стей. А вот людей из Центральной России или из больших го­родов блокировали — делалось все возможное, чтобы их не пус­кать. За приемом тщательно сле­дили — к каждой семинарии был прикреплен человек из КГБ или из Совета по делам религий. Вступительные экзамены тща­тельно отслеживались. А я, на­сколько помню, прекрасно сдал вступительные экзамены в Мо­сковскую духовную семинарию, дождался, когда вывесят списки поступивших. И вот читаю-читаю, а там — «не прошел по конкурсу». Я даже растерялся: как так?

Увидел ректора, подошел к не­му. Нужно сказать, что ректором Московских духовных школ в те годы являлся епископ Филарет (Вахромеев), впоследствии митро­полит, Патриарший экзарх Бела­руси — совершенно замечатель­ный человек, сейчас он на по­кое. Он и помог мне найти выход из ситуации с помощью одной хитрости. «Ты не унывай, — ска­зал он мне. — Вот тебе мой со­вет: уезжай куда-нибудь подальше из Московской области, напри­мер в Смоленск». И пишет на мо­их глазах короткую записку епи­скопу Смоленскому и Вяземскому Гедеону[1]. А потом вручает ее мне со словами: «Поезжай, а через год возвращайся поступать».

Надо сказать, что в те времена прописка в Московской области много что значила. Многие об этом могли только мечтать — столи­ца и примыкающие к ней области считались элитарными. И вот мне предлагают бросить Подмосковье, выписаться и зачем-то переехать в Смоленск. Вам сейчас ничего не говорит это словосочетание — «московская прописка», а для людей 1960-х годов это было целое достояние. Это был своего рода символ принадлежности к элите. Отказаться от всего этого добро­вольно — на самом деле очень се­рьезный шаг.

Но я все-таки решился. Отпра­вился в Смоленск, пришел к епи­скопу. Владыка Гедеон распоря­дился, чтобы я прислуживал в ал­таре. Поселился, помню, в ко­локольне. Моя комнатка была на третьем этаже — чтобы по­пасть в нее, нужно было залезать по приставным лестницам. В ком­натке темно, сыро, крысы бегают. Но ничего. Я очень много зани­мался, как мне и советовал ректор, изучал церковную жизнь, прислу­живал в алтаре. А через год сно­ва приехал в Троице-Сергиеву лавру — поступать в семинарию.

«Благодаря этой «спецоперации» я все-таки оказался среди учащихся Московской духовной семинарии…»

Как Вас встретили в семина­рии на этот раз?

Владыка Филарет мне говорит: «Слушай, давай мы прямо сей­час соберем приемную комис­сию и примем у тебя экзамены пораньше». Хорошо, так и сде­лали: собрались, приняли у ме­ня экзамены. И снова влады­ка неожиданно говорит: «А те­перь — вон отсюда, чтобы ду­ху твоего не было! Я тебе скажу, когда надо снова появиться». Ну вот, думаю, опять, что ли, не при­няли? И ушел, совсем опечален­ный. Но потом мне сообщили, что я зачислен — причем сразу на второй курс.

То есть год, проведенный в Смоленске, Вы не потеряли?

Нет, но меня тщательно ис­пытывали. Поэтому экзаменато­ры поняли, что у меня серьезная подготовка и приняли сразу на второй курс.

А почему владыка Филарет опять сказал вам: «Чтобы духу твоего не было»?

Потому что в семинарии уже вовсю шныряли агенты КГБ, присматривались к поступавшим. Слежка была тотальной, но преж­де всего — по Московской об­ласти. А я на этот раз прие­хал из Смоленска, где обо мне толком ничего не было извест­но. А почему он мне сказал, «что­бы духу твоего не было», да что­бы никто из москвичей ненаро­ком меня не опознал при встре­че. Узнали бы, донесли, и я снова мог попасть в черный список.

Поступить в советские време­на в семинарию — это почти спецоперация!

Да, но благодаря этой «спец­операции» я все-таки оказал­ся среди студентов Московской духовной семинарии. Учился я действительно хорошо. Владыка Филарет ко мне продолжал присматриваться, а к концу учебного года снова вызвал меня и сказал: «Ты не должен лоботрясничать. Впереди лето: подготовься и сдай третий курс экстерном. И сразу пойдешь на четвертый». И вот я три месяца вместо каникул пыхтел над книгами, усердно занимался и все-таки сдал все дисциплины за третий курс. Семинарию я в итоге окончил с отличием, у меня в аттестате стояли круглые пятерки, после чего был зачислен в академию «автоматом». Там уже учился год за годом, тогда же — принял монашество...

И вот интересная вещь: с одной стороны, меня поначалу не пускали ни в какую в семинарию. Не потому, что я был какой-то опасный для советской власти человек, а потому, что против меня работала вся выстроенная система. С другой стороны, попав в семинарию, я продвигался очень стремительно, и больше никаких препон мне не чинили. Уже в конце третьего курса академии мне предложили со временем отправиться в Русскую духовную миссию в Иерусалиме. Но при этом меня попросили не говорить об этом предложении никому, даже ректору. Потом в связи с этим назначением в мой адрес звучали всевозможные обвинения. Но точно могу сказать: никакой КГБ со мной не беседовал, предложение поступило от митрополита Ювеналия. А через некоторое время меня вызвали в Москву и сообщили, что я утвержден для работы в миссии.


«Грех вносит разделение между людьми, а вовсе не классовая борьба»

Владыка, как-то Вы обмолвились, что настоящими диссидентами, противостоящими в советское время партийному официозу, были, в первую очередь, члены Православной Церкви, а вовсе не те, кого под диссидентами подразумевает Запад: правозащитники всех мастей, русофобы и прочие.

Я никогда не назвал бы себя диссидентом — я не люблю этого слова. Оно слишком запач­кано — и политически, и нрав­ственно. Я говорил о дру­гом — о том, что Русская Пра­вославная Церковь в советское время была, по сути, единствен­ным идеологическим оппонен­том существующей власти. По­чему Церковь и была поставле­на в СССР в тяжелейшие условия выживания и под такой тоталь­ный контроль. Если брать дис­сидентов, то чаще всего никакой другой идеологии взамен совет­ской они не предлагали. По сути, эти люди были те же революцио­неры: большинство из них вы­шло из коммунистической и ком­сомольской элиты, а некото­рые на самом деле никогда эту элиту и не покидали: крити­куя советскую власть, в то же время принимали от этой вла­сти льготы и богатые гонорары. Со священнослужителями ни­чего подобного не было, потому что Православная Церковь стояла на совершенно других идеологи­ческих позициях, нежели КПСС.

Давайте вспомним советскую идеологию: она ставила общество над личностью, на словах провоз­глашала как высшую ценность социальную справедливость — ни богатых, ни нищих — пол­ная уравниловка. Церковь испо­ведовала другой взгляд: в центре мироздания — Бог, а отношения Бога и человека переноси­лись и на отношения людей друг с другом. Почему? Потому что, с точки зрения верующе­го, любой человек — это образ Божий. Социальному единству людских масс, к которому стре­мились коммунисты и кото­рое, как могли, они насаждали на практике, превращая страну в одну большую коммунальную квартиру, православие противо­поставляло духовное единство, где каждый был личностью. Пар­тийные работники это чувствова­ли — они понимали, что позиция Церкви имеет под собой больше оснований и исторического опы­та. Поэтому на смену тактике уничтожения Церкви иногда яв­лялись попытки примазаться к ее учению. Среди левых поли­тиков и философов до сих пор по­пулярен тезис, что первым соци­алистом был Христос.

Между тем Христос не был никаким социалистом. Это вы, господа левые, создали термин «социализм» и периодически притягиваете Христа в свои ряды. Но у христиан совершенно иная интерпретация и иной подход.

Еще Карл Каутский упраж­нялся в параллелях между со­циализмом и христианством...

Но при этом левые идеологи хорошо чувствовали, насколько бесплодны их попытки скрестить социализм с христианством. Они видели в христианстве свое­го главного конкурента и пыта­лись его ассимилировать, при­способить под себя. Но, посколь­ку это не удавалось, они пере­ходили к тактике уничтожения. Неслучайно большевики, толь­ко придя к власти, свой первый страшный удар нанесли именно по православию, а уже потом — по другим конфессиям и обще­ственным группам. Вот мы с ва­ми сейчас беседуем у возрожда­емого собора в честь Казанской иконы Божией Матери — уникального архитектурного памят­ника, святыни народной, которую коммунисты взорвали в 1930-е годы, как и тысячи других рус­ских храмов. Зачем они это дела­ли? Да потому что православные церкви напоминали им об идео­логии, которая, с одной стороны, сделала Россию великой, а с дру­гой — бережно воспитывала и сохраняла русскую душу. Имен­но идеал справедливой, мирной и гармоничной жизни был, есть и будет мечтой человечества.

А вовсе не социализм и комму­низм! «И перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на сер­пы, тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком» (См. Ис. 2:4; 11:6) — это ведь еще задолго до Маркса и прочих социалистов сказано! Грех вносит разделение между людьми, а вовсе не пре­словутая классовая борьба!

«Ельцин уже подписал указ о том, чтобы в Дом Советов и муха не пролетела»

Владыка, одна из легендар­ных страниц Вашей биогра­фии связана с событиями октября 1993 года, когда Ель­цин силой танков подавил восстание Верховного Сове­та Российской Федерации. Вы, насколько известно, не толь­ко участвовали в тех событиях, но и по поручению Патриар­ха пытались примирить враж­дующие стороны. На роль парламентера Вас утвердили в Кремле. Расскажите, как это произошло. Почему имен­но Вам, церковному деятелю, а не политику, доверили эту довольно необычную миро­творческую миссию?

Осенью 1993 года состоял­ся визит Святейшего Патриар­ха Алексия II в США. И вот пря­мо во время этого визита проти­востояние между Кремлем и Верховным Советом обострилось настолько, что Патриарх был вы­нужден срочно вернуться в сто­лицу — о политическом кризисе на родине Предстоятель Церкви узнал, находясь в аэропорту на Аляске, и сразу же вылетел домой самолетом через Европу, поневоле совершив кругосветное путешествие.

В отсутствие Первоиерарха главным посредником в пере­говорах между Кремлем и Бе­лым домом выступил митропо­лит Смоленский и Калининградский Кирилл — ныне Святей­ший Патриарх. Я очень хорошо это помню, мы подробно обсу­ждали с ним возникшее в Моск­ве противостояние. Тогда вла­дыка Кирилл повторял: «Мы на грани гражданской вой­ны. Надо что-то делать». Кон­фликт, вспыхнувший в столице, мог в любой момент распростра­ниться и на всю страну. Мы все это ощущали. В этой ситуации посредником могла выступить только незаинтересованная сто­рона — те люди, которые не со­стоят ни в каких партиях, не вхо­дят ни в какие правящие кланы. Митрополит Кирилл предложил, чтобы в этой роли выступила Русская Православная Церковь, и не просто предложил, а убе­дил в этом патриарха Алексия. Какое-то время потребовалось на то, чтобы согласовать это на­мерение с администрацией пре­зидента, правительством и Вер­ховным Советом. Наконец, все согласились: да, нужны перего­воры.

И какие шаги были предпри­няты?

Накануне того, как проти­востояние перешло в острую фа­зу, а случилось это, как известно, 3-4 октября 1993 года, мы собра­лись в Чистом переулке. Со сторо­ны Русской Православной Церкви были патриарх Алексий II, митрополит Кирилл, митрополит Юве­налий и Ваш покорный слуга.

От правительства — Олег Сосковец, тогда первый вице-премьер Правительства Российской Феде­рации (позже, какое-то время спу­стя после этих событий, я его кре­стил), мэр Москвы Юрий Лужков, председатель Конституционно­го суда Валерий Зорькин, Рамазан Абдулатипов, на тот момент пред­седатель Совета национальностей Верховного Совета Российской Федерации, а также Сергей Фила­тов, возглавлявший Администра­цию Президента.

В том, что переговоры нуж­ны, вроде бы никто не сомневал­ся. Какое-то предварительное со­гласие на них было получено и со стороны Верховного Совета. Но кто пойдет в Белый дом в ка­честве парламентера? Переглядывались, перебирали кандидатуры. Уже был издан указ Бориса Ельцина о том, чтобы в мятежный Дом Советов и муха не пролетела. Оцепление было выставле­но по всему периметру. При этом сам Верховный Совет и Съезд народных депутатов упраздня­лись и подвергались роспуску, че­го, естественно, никто из народ­ных избранников не послушался. Но ни выйти из оцепления сило­виков, ни пройти за него, не имея особых полномочий, было немыс­лимо. Сторонники Ельцина могли десятки раз задержать парламентария на подходе к Белому до­му, а сторонники Руцкого и Хасбулатова — по какой-либо причи­не не пустить его к своим революционным «вождям». Поэтому все заранее понимали, что мис­сия переговорщика, буде таковой найдется, очень непростая и опас­ная. Кто же все-таки пойдет?

Здесь митрополит Кирилл и предложил мою кандидату­ру. Выглядело это примерно так: «Есть у нас человек, кото­рый имеет большой опыт работы за рубежом и дипломатических контактов, знает, как надо дого­вариваться».

А какой дипломатический опыт на тот момент у Вас уже был?

На тот момент у меня за пле­чами были Израиль, Арген­тина и Египет. Дипломатиче­ский багаж был уже большим.

А в 1993 году я работал помощ­ником митрополита Кирилла[2].

В принципе, меня и так все знали — как с той, так и другой стороны. Доложили о выборе Бо­рису Николаевичу, тот дал до­бро. Таким образом, я и отпра­вился в эту вроде бы короткую — по времени и расстоянию, но од­ну из самых нелегких в своей жизни миссий — миссию миро­творца между двумя смертель­но поссорившимися ветвями рос­сийской власти.

«Спиной ощущал, как за мной наблюдают через снайперский прицел»

Как Вам все-таки удалось пройти за оцепление?

Сегодня трудно представить, какая тогда в Москве царила не­разбериха! Вокруг Дома Советов по приказу Ельцина сомкнулось несколько колец оцепления: ми­лиция, спецподразделения «Вым­пел» и «Альфа». На самом верху было отдано распоряжение про­пустить меня. И вот представь­те: все ждут исхода моей мис­сии, а на первом же посту меня останавливают и начинают засы­пать недоуменными вопросами: кто Вы да куда, а с кем это согла­совано? В общем, говоря по-рус­ски, они меня так мурыжили не меньше часа, прежде чем раз­решили пройти.

Вы были в церковной одежде?

Да, я был в рясе. Наконец, че­рез первое кольцо меня пропу­стили. Только прошел — сра­зу второе кольцо. И та же старая песня: кто Вы да куда? Я начинаю доказывать, что у меня особые полномочия, киваю на то, что ме­ня только что досконально про­верили. Не помогает.

А погода такая промозглая, осенняя, дело к вечеру, и я устал уже, и они устали. Приходит оче­редное подтверждение, что ме­ня следует пропустить. Об этом мне, кстати, сказал один подпол­ковник — злой, напряженный, в каске. Он стоял, загораживая собой «калитку» — выход за ме­таллические ограждения. И вот, уже освобождая мне путь, он неожиданно спрашивает: «Слу­шайте, а Вы не боитесь?» Я гово­рю: «А чего бояться-то?» Подполковник: «Пространство очень хо­рошо простреливается. Снайперы палят с высоток. И наши на взво­де все, и оттуда могут подстре­лить». Я пожал плечами: «Спаси­бо, отец родной, утешил». И по­шел дальше.

Есть ли у человека страх — не страх Божий, а обычный? Ко­нечно, есть. Это нормальный инстинкт самосохранения. Ид­ти до Белого дома мне было метров двести, не больше. Но идти одному по совершенно пустому пространству было жутко. Каж­дую секунду хотелось оглянуть­ся: откуда в меня целятся? Спи­ной ощущал, как за мной наблю­дают через снайперский прицел. Думал про себя: «Нет, ни в коем случае нельзя убыстрять шаг, на­до идти ровно, спокойно, чтобы было видно, что я уверен в себе, что я не просто так здесь иду...»

Вот и Белый дом. Первое, что я увидел, — направленные прямо на меня автоматы со шты­ками, как в революционное вре­мя. И те же вопросы, что у ель­цинского оцепления, только еще грубее: «Ты кто такой? Ку­да прешь?» Я говорю: «Ты мне не тыкай. Я сейчас все объяс­ню». И рассказываю, что я парла­ментер и меня уже ждут. Рево­люционный конвой: «Нет, это не­возможно!» Я: «Отведите меня к Хасбулатову или Руцкому. Луч­ше — к Хасбулатову. Меньше раз­говаривайте — вызывайте стар­шего. Есть ведь у вас старший?

У вас же не анархия! У вас тут власть, как вы сами говорите».

А кто это был?

Это, как я понял, была охрана Дома Советов, которая не разбе­жалась после ельцинского указа, хотя на тот момент в Белом доме уже все перемешалось. Наконец подошел старший охраны — свя­зался с Хасбулатовым. Меня пропустили внутрь.


«Говорю Руцкому: "Я что, пришел сюда мат твой слушать"»

И вот, большой кабинет, си­дит в кромешном табачном ды­му Хасбулатов с трубкой. А я его и раньше знал — пару раз офи­циально встречал его в Египте[3]. Он приезжал к нам как председа­тель Верховного Совета, и я его сопровождал во время визитов, так что личный контакт у нас уже был. Сели, начали беседо­вать. Долго я его уговаривал со­гласиться хоть на какие-то пере­говоры с Ельциным. Цель-то бы­ла ясна нам обоим: не допустить ни в коем случае гражданской войны. Надо попытаться те разногласия, которые возникли между законодательной и испол­нительной властью, разрешить мирным путем. Не должна про­ливаться кровь!

Наконец Хасбулатов согла­сился. Набросал на отдельном листке фамилии тех, кого он хо­тел бы видеть в своей деле­гации переговорщиков. Гово­рит: «Но, знаете, я не могу при­нять окончательного решения.

У нас есть исполняющий обязан­ности президента — Александр Руцкой (самопровозгласил себя в качестве такового 22 сентября 1993 года. — Прим. ред.). Пойдем к Руцкому, поговорим». Я думаю про себя: «Нет, дудки. Если мы с тобой, Руслан Имранович, сей­час пойдем вместе к Руцкому, вы друг перед другом начнете де­монстрировать свою принципи­альность и непоколебимость. Так ничего у нас не получится». У ме­ня все-таки дипломатический опыт и интуиция, поэтому я го­ворю Хасбулатову: «Слушай, за­чем нам вместе идти? Я Руцкого хорошо знаю лично — это правда: он из Курска и я из Курска, мы неоднократно встречались. Ваше согласие есть, Вы тут на бу­маге все написали. Я сам схо­жу». И чувствую, у Хасбулатова аж от сердца отлегло — это было ему на руку. Поэтому он удиви­тельно легко согласился.

Кабинет Руцкого в Доме Сове­тов был парой этажей выше. Под­нимаюсь, захожу — там тоже чад, дым коромыслом. Первое, с че­го начал Руцкой, — с крика о ка­ких-то березах. Я поначалу да­же не понял, переспрашиваю. Он: «Да этот Береза, который в Крем­ле, — повесить его надо! И Ель­цина с ним туда же!»

Это он про олигарха Бориса Березовского?

Да. Кричит и матерится. Я ему: «Ты мне раньше сколько раз по­вторял, что ты верующий! Чего ты сейчас по матери орешь? Я что, пришел сюда мат твой слушать? Давай поговорим по-нормально­му». А Руцкой был не один. В кабинете сидели министр безопас­ности Виктор Баранников — хоро­ший мужик все-таки был, Андрей Дунаев (его Верховный Совет про­возгласил и. о. министра внутрен­них дел. — Прим. ред.), кто-то еще. Начали беседовать. Я говорю: «Если прольется кровь, это на вас же и ляжет».

В конце концов, на то, чтобы начать переговоры, согласились и Руцкой, и Баранников. Пере­даю листок, написанный от руки Хасбулатовым. Вроде бы все до­вольны — хотя бы какой-то мир­ный процесс пошел, а не огуль­ное противостояние. И мне само­му казалось, что обратно из Бело­го дома я шел если не с победой, то с надеждой на то, что все за­кончится благополучно.


«Если придется, вместе пойдем в тюрьму!»

Почему же все сорвалось?

А дальше случилось то, что случилось. На следующий день мы собрались в Свято-Даниловом монастыре на перего­воры. Ждем десять, двадцать ми­нут, полчаса... От Верховного Со­вета по-прежнему нет делегации. У всех присутствующих возни­кает логичный вопрос: а кто ез­дил вчера договариваться?

И все дружно на Вас посмот­рели?

Да, все же знают, что имен­но я ездил договариваться! Ду­маю, делать нечего — надо ехать опять в Белый дом, узнавать, в чем дело. Поехал. На этот раз долгих проверок не было — про­пустили. Я захожу — там идет последнее общее заседание Вер­ховного Совета Российской Феде­рации. Я объявил о своем прихо­де помощнику Хасбулатова. Ме­ня попросили посидеть, подождать. Нет, говорю, я тоже хочу несколько слов сказать! Помощ­ник: «Вы подойдите к Хасбулато­ву, скажите ему шепотом на ухо».

Думаю, если я сейчас со спике­ром шептаться начну, меня же с легкостью в сговоре и обвинят. Отвечаю: «Так дело не пойдет. Тут сидят депутаты, парламен­тарии, а я что-то на ушко шепчу их председателю. Это нехорошо, неэтично». Он: «Ладно, садитесь тут перед Хасбулатовым».

Я присаживаюсь и делаю знак Руслану Имрановичу — мол, дайте мне всего одну минуту! Хасбулатов сразу уловил, заяв­ляет громко на весь зал: «Уважаемые товарищи депутаты! К нам пришел архимандрит Феофан, который был у нас вчера. Он про­сит слова. Дадим ему?» Из зала закричали: «Дадим!»

Я поднимаюсь на трибуну и го­ворю: «Дорогие товарищи депута­ты! Вчера вообще-то мы догово­рились о большом деле — начать переговоры. А сегодня мы все стоим на грани преступления! Вы отказались ехать на мирную встречу. Если сейчас переговоры окончательно сорвутся, знайте: вся ответственность ляжет на вас. Потому что делегация другой стороны вас уже ждет».

Поднялся шум, гам, разноголо­сые выкрики. Ничего толком по­нять было невозможно. Я твер­до заявил: «Не уйду отсюда, пока со мной не поедет ваша делега­ция». Депутаты: «Нет, мы долж­ны посоветоваться!» Я: «Зачем еще советоваться? Вчера решение уже приняли!» Тогда они насто­яли, чтобы делегацию Верховно­го Совета возглавил Юрий Воро­нин, первый зампред российско­го парламента, кстати, уроженец Казани. А Воронин, к сожалению, был очень радикально настроен. Тем не менее он согласился. Спросил только: «А кто даст га­рантию, что меня сразу не аре­стуют? С моей машины уже и номера сняты». В самом де­ле, кто? Под рукой никаких теле­фонов, посоветоваться не с кем. Мне ничего не оставалось де­лать, как заявить: «Я даю гаран­тию от имени Патриарха! Вме­сте поедем! Если придется пой­ти в тюрьму — вместе пойдем в тюрьму!»

В общем, своего мне все-таки удалось добиться: Юрия Ворони­на и других представителей Вер­ховного Совета я привез в Свято- Данилов монастырь. Таким об­разом, переговоры все-таки состоялись. То, что они не увен­чались успехом, уже не моя ви­на, я никакого участия в состав­лении договоренностей между Кремлем и Белым домом не при­нимал и принимать не мог.


«Страна не сорвалась в штопор благодаря усилиям нынешнего Святейшего Патриарха»

А на каком этапе переговоры были сорваны?

Уже возникала вполне пози­тивная и разумная повестка — казалось, что разум возоблада­ет. Но тут генерал Альберт Мака­шов и другие радикалы из чис­ла защитников Белого дома предприняли штурм телецентра «Останкино». Одновременно была захвачена московская мэрия. Ко­нечно же, это сделало дальней­шие переговоры невозможными.

Иногда говорят, что не стои­ло и пытаться наладить мирные контакты — все равно дело шло к кровавой развязке. Нет, стои­ло! Иначе кровопролитие и рево­люционное насилие могло при­нять совсем другие масштабы. Когда танки Кантемировской ди­визии были выведены на мост над Москвой-рекой, митрополит Кирилл пытался связаться с Ель­циным. И он уже практически вышел на связь с Борисом Ни­колаевичем, однако прямой раз­говор так и не состоялся, потому что нашлись силы, которым это было невыгодно.

Это, кстати, происходило при мне. Когда стало ясно, что связи с Ельциным не будет, митрополит Кирилл стремитель­но принял решение сесть в свой автомобиль и прорваться к тан­ковым экипажам, чтобы остано­вить начинающийся обстрел Бе­лого дома. Он уже выехал, когда все переполошились: куда же он поедет, нельзя этого допускать! Однако пробиться сквозь оцеп­ление и ужесточившийся по слу­чаю начала открытых военных действий контроль владыке Ки­риллу все равно не удалось — до­роги были полностью перекры­ты. Но это, без сомнения, был очень смелый и мужественный поступок. Уже вовсю попахива­ло порохом, где-то на улицах ца­рила сумятица, а где-то висе­ла зловещая тишина — ни души, ни одного прохожего. Появиться в этих районах в такие часы было рискованно для жизни, каким бы саном ты ни был облечен. Но ны­нешний патриарх не испугал­ся. Об этом мало кто знает, но это ведь не означает, что об этом не надо говорить.

Оглядываясь назад, я могу ска­зать, что в той ситуации мит­рополит Кирилл вообще играл ключевую роль в отстаивании мирного сценария развития событий. Именно он был иници­атором и идеологом перегово­ров, и сам активно в них участ­вовал. Именно он делал все воз­можное и невозможное, чтобы танки не начали палить по пар­ламенту. Когда же это все-таки произошло, митрополит Кирилл не опустил рук — он встретился с сенаторами и по-прежнему до­бивался того, чтобы остановить кровопролитие, чтобы предот­вратить дальнейшие репрессии против защитников Белого дома. Хотя период смуты и неста­бильности чрезвычайно опасен (еще неизвестно, как все повер­нется) и большинство предпочи­тает его переждать, не вставая ни на чью сторону. Но митропо­лит Кирилл смотрел дальше тех, кто руководствовался сиюминут­ной выгодой. Ему удалось насто­ять на том, чтобы Кремль воздер­жался от тотальной силовой акции в отношении оппозиции.

Он сделал все, чтобы не допустить гражданской войны, чтобы не полыхнула вся Россия.

То есть наша страна не ушла в штопор в 1993 году во многом благодаря Вашей миссии парламентера и уси­лиям нынешнего Патриарха?

В первую очередь, благодаря усилиям нынешнего Святейшего Патриарха. Но будет неправильно, если Вы припишете мне какие-то героические поступки.

Я делал только то, что мне пору­чало наше церковное руководство.

Вы встречались после этих со­бытий с Руцким и Хасбулато­вым, когда они были освобож­дены из тюрьмы?

Да, неоднократно встречался с обоими. С Хасбулатовым случилось общаться и тогда, когда разразился кризис в Беслане в 2004 году.

Вспоминали с ними об октя­бре 1993 года?

Конечно, вспоминали. У каж­дого, конечно, своя правда, одна­ко было ясно одно: конфронта­ция в той степени, которой она достигла в октябре 93-го, была недопустима. Слишком много крови пролилось в ХХ веке благо­даря всевозможным революци­онным порывам.

Сейчас события того време­ни трактуются как разгром па­триотической оппозиции ли­беральным Кремлем. Но бы­ла ли та оппозиция патриотической?

Нельзя сказать, чтобы сре­ди защитников Дома Сове­тов не было патриотов. Конеч­но, были. Возможно, они по­нимали патриотизм по-своему и были готовы на крайние ме­ры для отстаивания своих убеж­дений, но следует иметь в ви­ду, что и либералы — дале­ко не ангелы. Палить из пушек по собственному парламен­ту — это не очень-то демокра­тично. Вспомните, как преподно­сили расстрел Белого дома СNN и другие иностранные телека­налы — как какой-то триумф над теми, кого окрестили «красно-коричневыми». Но раз­ве может быть триумфом победа в гражданской междоусобице?

Однако беспристрастно оце­нивать, кто прав был в этом кон­фликте, рано — слишком ма­ло времени прошло. Двадцать три года для истории — не срок. Очевидно лишь одно: страна не сорвалась в братоубийствен­ную войну, как в начале ХХ века, и немалую лепту в мирный сценарий внесла именно Русская Православная Церковь.

«Пришло принять Крещение около тысячи человек, это очень древняя традиция»

Владыка, совсем недавно бы­ла годовщина осетино-гру­зинского конфликта, который Вы застали как правящий ар­хиерей Ставропольской и Вла­дикавказской епархии. Расска­жите об этом периоде своей жизни.

С осетинами действительно связана очень важная часть мо­ей жизни. А осетинский народ, в свою очередь, был очень важ­ной частью той епархии, которой я управлял на протяжении почти восьми лет. На Кавказе я носил титул — епископ Ставропольский и Владикавказский. Как и во всех епархиях, здесь я начинал с глав­ного: с живого общения с прихо­жанами, со знакомства с реаль­ной жизнью, с историей, культу­рой и традициями народа, среди которого мне надлежало свиде­тельствовать о Христе. Поэтому, когда я впервые прибыл в Осе­тию, я сразу же начал завязы­вать активные знакомства, позво­ляющие почувствовать ритм та­мошней жизни и войти в ее ат­мосферу не кратковременным гостем, а полноправным участни­ком. Я встречался с элитой и с ру­ководством республики, здеш­ними предпринимателями, выступал в университетах, посе­щал больницы, присутствовал на больших праздниках, литера­турных вечерах — везде, где бы­ли люди. Никогда не отказывал­ся, когда приглашали. Это одно из моих правил.

И благодаря этому интенсив­ному общению, сближению с осе­тинским народом я доволь­но быстро понял одну важную вещь: это великий народ с заме­чательной историей. Достаточ­но сказать, что в процентном от­ношении к населению необъят­ной вроде бы России осетины дали наибольшее количество ге­роев Советского Союза и пред­ставителей высшего военно-командного состава. Среди них было много участников Великой Отечественной войны. Это гово­рит о многом — о духе народа, о его таланте и преданности Отечеству. Кроме того, тот факт, что осетины когда-то приняли православие от Византии и позднее вернулись к христи­анству, будучи в составе Россий­ской империи, всегда был сдер­живающим фактором, который препятствовал тотальному рас­пространению ислама на Кав­казе. Да и в знаменитых кавказ­ских войнах, которые вели с Рос­сией горцы под предводитель­ством Шамиля, осетины участия не принимали или даже, наобо­рот, поддерживали, как могли, русские войска.

Но среди осетин, насколько известно, широко распростра­нены и языческие верования.

Да, я бы сказал, что это народ с детской верой. Много привер­женцев древней религиозной традиции уацдин. С другой сто­роны, чувствуется очень большая тяга к православию. Ведь право­славие в пределах Аланского го­сударства было, пожалуй, наи­более ранним на территории сегодняшней России. До сих пор в Карачаево-Черкессии сохрани­лись Аланские храмы ѴІ-ІХ ве­ков практически в первозданном виде. Но с тех пор минуло много веков: Алания перестала суще­ствовать под копытами монголь­ской конницы, потом возроди­лась в составе Российской импе­рии, затем была одной из респуб­лик Советского Союза...

И мне стало ясно, что на­до народ приводить ко Христу. Как я уже сказал, для этого я из­брал путь непосредственного об­щения с людьми. Поддержи­вая национальные корни осе­тин, их традиции, культуру, я на­стойчиво напоминал им, что они имеют глубокие корни в христи­анстве. Об этом свидетельству­ют те же самые древние христи­анские храмы на территории Осе­тии. И я видел, что ко мне при­слушиваются, что и для осетин, как и для меня, это не пустые слова, и что мне постепенно удается пробудить в них историче­скую память, которая связывает их с христианством первых веков.

Однажды я дерзнул предло­жить одну совершенно необыч­ную вещь — совершить массо­вое крещение. Впервые это произошло в 2005 году, и перед тем, как приступить к таинству Крещения, каким оно было когда-то в новозаветные вре­мена, мы постарались дать как можно больше информа­ции в местных газетах, на радио и телевидении, чтобы привлечь внимание народа.

Выбрали место — Аланский Богоявленский женский мо­настырь в Алагирском уще­лье. Он на пути в Южную Осе­тию, и там есть красивое, заме­чательное озеро. И вот когда настал назначенный день кре­щения и когда я увидел, сколь­ко собралось народу на бере­гу озера, я был немного удив­лен и даже в какой-то степе­ни растерян. Пришло принять крещение около 1000 чело­век, а это почти евангельская древняя традиция. Я был в ми­нутном замешательстве: такая масса народа — что же делать? Мне почему-то представилось, как князь Владимир крестил Русь в притоке Днепра. Можно себе представить, сколько народа вместили тогда берега Почайны: ведь собрали весь Киев!

В тот памятный мне день на берег монастырского озера пришли целые осетинские кла­ны: бабушки, прабабушки, дети, внуки и правнуки — все! Конеч­но, я приготовился: таинство со­вершали около 20 священни­ков. Планировалась, что я про­сто прочитаю основные молитвы и все, а крестить будут священ­ники. Но тут — видно, в силу ха­рактера — что-то во мне произо­шло. В таком порыве, какой ни­когда не забуду, я вхожу в воду, в чем был — в архиерейской ман­тии, в облачении, и сам начинаю крестить. Более двух часов про­стоял в холодной воде — помню, мне время от времени говори­ли: «Владыка, можете простыть». Там ведь кругом горы, и вода в монастырском озере скаплива­ется холодная, горная. Но ниче­го — Бог миловал! Правда, у ме­ня были с собой телефон и пас­порт, и все оказалось вымок­шим и в очень плохом состоянии. С телефоном пришлось расстать­ся, а паспорт я после положил су­шить, и он до сих пор жив.

Но это надо было видеть! Ты­сяча человек, а с ними еще были и крестные! А в душе ощущение: вот она сила Божия! Когда я смот­рел на эти склоненные головы и читал молитвы, мне казалось, что небо и земля соединяются. Люди с детской верой — именно детской, как и заповедовал Спаси­тель! — принимали крещение.

А ведь это, начиная от пра­бабушек и заканчивая внука­ми, были люди из разных по­колений Советского Союза.

Конечно, это были атеистиче­ские поколения. И вдруг — дет­ская вера!

«Это был первый в истории Московской Патриархии договор с Русской Православной Церковью за рубежом»

Вам еще доводилось прово­дить в Осетии массовые кре­щения?

Да, с 2005 года крещение в мо­настырском озере стало прово­диться ежегодно. Как и преж­де, приходило очень много лю­дей, а в 2008 году крещение одновременно приняли свы­ше полутора тысяч человек. По­мню, что приезжали в Алагирское ущелье не только из России, но и со всего бывшего Союза и даже из-за рубежа. Подхо­жу как-то к одной семье: «А вы откуда приехали?» Отвечают: «Мы из Франции. Мы много лет там живем, у нас дети там роди­лись». — «А сюда почему приеха­ли?» Ни на мгновение не задума­лись, говорят: «Это наша родина, мы должны принять здесь крещение».

Еще один важный момент: в Осетии в то время хоть и дей­ствовали православные храмы, но их было недостаточно. Осо­бенно не хватало нормальных монастырей.

Осетию ведь затронуло унич­тожение храмов в советское время?

Как и везде, здесь прошел­ся каток атеизма. Я долго ис­кал место под один монастыр­ский комплекс, широко извест­ный теперь как Аланский Богоявленский женский монастырь. Надо как-нибудь приехать ту­да снова, навестить, посмотреть... А тогда, в нулевые годы, не бы­ло еще, по сути, никакого мона­стыря, а было несколько мона­хинь, ютившихся в каком то част­ном доме, в небольшой комнате. Было что-то оборудовано под монастырь — небольшой храмик на маленьком участке земли. Ста­туса монахини никакого не име­ли. Я приехал к ним и говорю: «Нет, так не пойдет. Давайте ду­мать о полноценном женском монастыре». И начал искать подходящее место под строительство настоящего монастыря — тем бо­лее что у меня в этом уже имелся немалый опыт.

И вот как-то, объезжая окру­гу, я увидел справа у подно­жия гор заброшенное строение. Спрашиваю: «А что было здесь?» Мне говорят: «Это бывший пионерский лагерь, но он давно за­брошен». И действительно: бы­ло там все порушено и растас­кано. «Давайте сделаем здесь монастырь», — предложил я. Мне возражают: «Нет, наверное, не получится. В этих местах — каскад горных озер, а это очень многим нравится. Видимо, спе­циально хотят довести лагерь до ручки, чтобы потом отдать за бесценок под увеселительное заведение или что-то в этом роде». Тем не менее, я сказал: «Пусть так. Но давайте попро­буем».

Как же Вам удалось победить тех, кто сознательно доводил пионерский лагерь до ручки?

У меня были добрые отношения с главой республики Александром Сергеевичем Дзасоховым (возглав­лял Северную Осетию до июня 2005 года. — Прим. ред.). Они бы­ли подкреплены моей дружбой с Евгением Максимович Прима­ковым. Дзасохов и Примаков также дружили, часто общались — При­маков не раз приезжал во Влади­кавказ. И Дзасохов проникся ува­жением ко мне. Вот как-то сидели мы вместе с ним, и я рассказал ему о своих планах основать женский монастырь. Он улыбнулся: «Вла­дыка, а место Вы присмотрели?»

Я говорю: «Александр Сергеевич, около Алагира[4] есть походящее местечко». — «А что там?» — ин­тересует Дзасохов. «Ну просто за­брошенный пионерский лагерь — все разваливается, все заброшено и никому не нужно». — «Хорошо, давайте прорабатывать». В ито­ге всего через месяц вышло поста­новление республиканского прави­тельства о передаче бывшего пионерского лагеря Русской Право­славной Церкви.

Это в самом деле красивейшее место. Мы максимально быстро привели все в порядок. Средства, материалы я изыскивал по всей епархии и сразу отдавал на мона­стырь. Вскоре там поселились се­стры. Там был заброшенный медпункт с хорошо сохранившими­ся, добротными стенами. Его мы перестроили под церковь. Рас­писывали ее аланские художни­ки. Получился замечательный храм, а сам монастырь стал од­ним из самых почитаемых и посещаемых мест в республике, те­перь все гордятся им.

Но этого мало. Я решил, что монастырю нужна социаль­ная деятельность. Уже случилась бесланская трагедия (1 сентября 2004 года террористы захватили здание школы № 1 в Беслане. — Прим. ред.). Тогда эта боль была еще совсем свежей, но я уловил одну вещь — я понял, что пройдет совсем короткое время и ин­терес к матерям Беслана осты­нет. Не из злого умысла — про­сто такова жизнь. Появятся но­вые проблемы, которые заслонят прежние, и матерей вместе с дру­гими выжившими жертвами тер­акта перестанут бесплатно возить в Италию, в Израиль, оказывать им социальную помощь и под­держку. О них постепенно забу­дут, но их раны никогда не за­живут — они по-прежнему будут нуждаться в постоянной реаби­литации. Поэтому я так и решил: надо построить в новом мона­стыре реабилитационный центр для матерей и детей Беслана.

Денег на строительство, ко­нечно же, практически не было, а я задумал создать его не про­сто для галочки, а как настоящий, высокого уровня реабилитацион­ный центр. Тогда я задействовал свои старые связи с Русской Пра­вославной Церковью Заграницей и с Евангелическо-лютеранской церковью Германии. Заключили с ними от имени епархии трех­стороннее соглашение. Это был, кстати, первый договор с РПЦЗ в истории Московской Патри­архии, и подписывали мы его в присутствии Святейшего Па­триарха Алексия II и архиепи­скопа Берлинского и Германско­го Марка, который впоследствии стал сопредседателем комиссии по воссоединению двух частей Русской Церкви[5]. А в то время благодаря нашему договору по­лучился один из лучших ре­абилитационных центров — и по своему техническому оснащению, и по удобству и красоте расположения: на берегу озера, где мы крестили людей, у под­ножия гор и вблизи монастыр­ских врат. Довольно скоро мы стали принимать детей из Бесла­на — скажу честно, отбоя не бы­ло. О нашем центре прослыша­ли в Москве: с визитами приез­жали к нам и Сергей Миронов, на тот момент председатель Со­вета Федерации РФ, и в то вре­мя министр здравоохранения Та­тьяна Голикова. Все восхищались. В центре для детей был открыт театр, балетный кружок, действо­вали разнообразные культурные программы.


«Накануне отъезда в Берлин я каким-то чудом подобрал в Цхинвале два осколка от "Града"…»

Говорят, что Вы основатель не только женского, но и муж­ского монастыря в этой кав­казской республике?

Да, основав женский монастырь в Северной Осетии, я тут же взял­ся за открытие мужского мона­стыря. Таковой вроде был в горо­де Беслане — на железнодорож­ной станции, в каком-то старом здании. Я приехал, посмотрел: «Нет, это не монастырь». Грохо­чут поезда, всегда очень люд­но. А требовалось уединенное ме­сто, чтобы молиться можно бы­ло. И я дал задание игумену ис­кать место.

Он нашел место в селении Хидикус, расположенном в живопис­ном Куртатинском ущелье. Рань­ше там в горах был курорт союз­ного значения для лечения легоч­ных заболеваний. Мы выкупили землю, и теперь это один из кра­сивейших монастырей — самый южный монастырь Русской Православной Церкви. По ощущению чем-то напоминает Афон.

Появление нового православ­ного монастыря всколыхнуло всю Осетию. Мне вспоминается ночь крещения в ледяной горной речке Фиагдон, куда приехало до 20-30 тысяч человек. Ночью в горах зябко, да и от реки веет холодом, но всюду горят костры, многолюдно, по всему ущелью — множество машин, в небе — ог­ненные вихри салюта: по-настоя­щему народный праздник.

Вы, наверное, скучаете по Осе­тии, по той пастве?

Конечно, вместе с осетинами я многое пережил — и радости, и беды. Я люблю этот народ: он открытый, мужественный, пре­данный.

После беды Беслана была еще война с Грузией в августе 2008 года.

Да, я хорошо помню то лето.

В непризнанной Республике Юж­ная Осетия я бывал и прежде, впечатление было жутким: бро­салось в глаза, как Грузия при­тесняла наших братьев-осетин.

Когда начался военный кон­фликт, буквально на второй день я уже находился в Цхинва­ле. До сих пор не могу слышать сказки о том, что там якобы почти ничего не было. Своими глазами я видел еще не убранные тру­пы людей, усеянную осколками площадь, разбитые орудийными выстрелами дома. Картина бы­ла очень мрачной. Я поддержи­вал, как мог, наших воинов и простых людей, которые там были. Помните, дирижер Валерий Гер­гиев давал в эти дни в Цхинва­ле благотворительный концерт? Меня попросили, чтобы я был на этом концерте вместе с муфти­ем Северного Кавказа Исмаилом Бердиевым. В воздухе еще стоял запах гари. А на следующее утро мне надо было ехать в Берлин, где проходила встреча нашей и западной общественности.

Встреча была посвящена так называемой «войне 08.08.08»?

Да, западные СМИ подняли шумиху, утверждая, что Россия — захватчик и агрессор. Это притом что именно наших миротворцев расстреливали в упор. Не гово­ря уже о том, какой геноцид был в Южной Осетии прежде. России необходимо было защищаться — не только на скоротечно сфор­мированном кавказском фронте, но и перед общественным мне­нием Запада.

Попасть в Берлин мне удалось с превеликим трудом. Из Цхин­вала я улетел в Москву, потом в Германию и все-таки успел на встречу. В то время я был чле­ном Общественной палаты Рос­сийской Федерации по нацио­нальным вопросам и межконфес­сиональным отношениям. В на­шей группе были: журналист Максим Шевченко, академик Вя­чеслав Тишков, депутат Вячеслав Никонов.

И вот собрались европейские журналисты, политики, представители стран НАТО. Каждый высказывался по кругу: один — с их стороны, другой — с нашей. Меня спросили: «Владыка, не хо­тите одним из первых высту­пить?» А я был уставший после трудного перелета и попросил дать мне паузу: дескать, послу­шаю, что вы, умные головы, ска­жете. Натовцы, конечно, напи­рали на российскую сторону, что, мол, мы — агрессоры, напа­ли на маленькую страну Грузию и т. д. Я молчал-молчал и, нако­нец, не сдержался: «А теперь послушайте, что я скажу!»

Надо заметить, что накану­не отъезда я каким-то чудом подобрал в Цхинвале два оскол­ка от «Града» — грамм по 50­100, сильно оплавленных. Я на­помнил собравшимся про убаю­кивающие речи Михаила Саака­швили осетинам, который еще за пару дней до войны уве­рял: спите спокойно, никто вас не тронет. И тут же Саакашви­ли отдает приказ в полночь об­стрелять Цхинвал из «Градов». Натовцы недовольно и недо­верчиво морщатся. Я спускаюсь со сцены, достаю осколки, под­хожу к генералу НАТО и показы­ваю ему два этих оплавленных куска железа. Говорю: «Госпо­дин генерал, Вы больше всех на­зывали Саакашвили миротвор­цем и говорили о мирной Гру­зии. Еще вчера я был на пло­щади в Цхинвале, усыпанной такими осколками, в российских новостях меня показывали, мо­жете не сомневаться. Обращаюсь к Вам, господин генерал: возь­мите этот осколок и представьте, что он прошелся по Вам. Вы — военный человек, понимаете, что это такое. Возьмите оскол­ки и передайте их по рядам. Это подарки для мирных жителей Цхинвала».

Я говорил очень спокойно — в зале стало очень тихо, наступи­ла просто мертвая тишина. «Те­перь подумайте, кто есть кто», — добавил я. Осколки пошли по ру­кам (один из них мне после не вернули), и начались горя­чие дебаты натовцев между со­бой в стиле: «Нас тоже дезинфор­мируют». В общем, в их головах наступило прояснение. Это было полезно: заронить в их души хо­тя бы зерна сомнения в правди­вости Саакашвили.

Таким образом, та война с Гру­зией тоже накрепко связала меня с Осетинской землей.

Да, Вы действительно были с осетинами и в торе, и в ра­дости.

Мое служение в том и состо­ит, чтобы разделять со своей паствой и беды, и радости. Этот народ как дети, я уже об этом говорил. Мы, кстати, в Осе­тии построили замечательную 11-классную православную гим­назию. И надо было видеть ро­дителей детей, которые шли к нам нескончаемым потоком так, что невозможно было при­нять всех желающих.

Мы много спорили и о том, на­до ли устраивать массовое кре­щение или лучше проводить ин­дивидуальное? Я на это обыч­но говорил: «А князь Владимир как крестил народ? Каждого ин­дивидуально? Запомните одну вещь: если кавказский народ принял веру, то он ее никогда не предаст. А до этого они бы­ли ни то ни се: ни православные, ни мусульмане, ни язычники.

Еще один момент: во время так называемой «войны 08.08.08» вся бронетехника, танки, бой­цы проходили мимо основан­ного нами монастыря. Тянул­ся и нескончаемый поток бе­женцев: женщины, дети, стари­ки. И вот ведь в чем промысел Божий: Аланский Богоявлен­ский женский монастырь сто­ит как раз на дороге, которая ве­дет по ущелью в Южную Осетию. В реабилитационном центре мы создали больницу для раненых.

Я дал распоряжение размещать стариков и родителей с детьми в монастыре. Вскоре у нас вырос огромный лагерь беженцев.

Одновременно стали свозить в монастырь гуманитарную по­мощь, теплую одежду, продукты. Никогда не забуду, как привезли арбузы. Двенадцать хрупких мо­нахинь разгрузили двадцатитон­ную фуру с арбузами. Водитель очень торопился, вокруг было неспокойно. Эти арбузы развози­ли по военным лагерям. Приле­тел ночью Владимир Владимиро­вич Путин, посетил нас, выразил благодарность. Навещал раненых и беженцев в стихийно создан­ных лагерях. В это время прес­са не смогла сказать ни одного негативного слова против Рус­ской Православной Церкви. Не­возможно было врать: все виде­ли, какую огромную роль играла Церковь в преодолении послед­ствий войны.



[1] В миру Александр Николаевич Докукин — впоследствии митрополит Ставропольский и Владикавказский.

[2] В 1993-1999 годах архимандрит Феофан был заместителем председателя Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата.

[3] В 1989-1993 годах архимандрит Феофан — экзарх Патриарха Московского и всея Руси при Патриархе Александрийском и всея Африки.

[4] Алагир — город в Республике Северная Осетия с населением около 20 тысяч человек.

[5] Акт о восстановлении канонического единства Московского Патриархата и Русской Православной Церкви Заграницей был подписан 17 мая 2007 года.

 

Теги:
Митрополит Феофан
слово митрополита Феофана
интервью
Православный собеседник
70-летие митрополита Феофана

Православие в Татарстане

Все публикации